?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло сердце, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.
— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?






— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?
Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.
«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.
— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…



— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
— Литература — это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать: «Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин». Лермонтов: «Мцыри». Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн. Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Однажды, в среду, Максим не пришёл.

Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите.

Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?

Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Источник: https://www.chayka.org/node/4313

Нам некогда читать, некогда думать, некогда давать волю своему воображению, некогда наслаждаться языком, слогом, историей. Все откладываем и откладываем…
Один из семи мудрецов Древней Греции Биант Приенский говорил: «Худших везде большинство».

Сейчас Землю постепенно захватывают разумные кофемолки и стиральные машины..,

Уже сейчас люди опьянены плодами техногенной цивилизации, им сытно и тепло, и многие из нас разучились печалиться, плакать, мечтать и добиваться. Посчитав материальные блага основным, люди перестали желать духовного, без чего, оказывается, невозможно быть людьми.

Но как алкоголик никогда не скажет, что он алкаш, так и в этой ситуации люди не способны излечить себя сами, им требуется либо помочь упасть с облаков и отбить свою самоуверенную задницу, либо «бездушная, дефективная железяка», пожелает стать человеком, чтобы, пусть и ценой собственной жизни, вернуть людям душу…

« – Литература это не только о чём написано, – говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. – Это ещё и как написано».

Мы все умеем разговаривать, но вот как мы говорим и что изливается из наших уст, являет окружающим состояние нашей души и функциональность разума, использующего мозг как аппарат трансформации и декодирования.

Почему сейчас люди почти не читают? – Потому, что не научены и крайне ленивы.
Ведь чтение и мышление, - это самые трудоёмкие процессы, требующие усилий и расходования энергии.
Почему смотреть фильм гораздо легче, чем читать? – Потому, что во время чтения наш мозг трансформирует и воссоздаёт зрительные образы, голограмму реальности, закодированную автором в словах текста. А когда мы смотрим фильм, то мы пассивно принимаем уже созданные чужие образы.

Однако, спрос на специалистов, связанных с гуманитарными науками, через 10 лет будет больше, чем спрос на программистов или даже на инженеров. Так считает предприниматель и миллиардер Марк Кьюбан. По его мнению, значение людей, способных критически осмыслить данные, собранные алгоритмами, будет возрастать, вследствие чего востребованными окажутся философы и даже филологи.

Уже в недалеком будущем, считает Кьюбан, отпадет всякий спрос на финансистов, так как алгоритмы будут лучше любого человека обрабатывать и анализировать данные, делая это в небывалых объемах в рекордные сроки. Поэтому сфера финансов особенно подвержена подрыву, так как машинный интеллект способен без участия человека проанализировать массивы данных и выдать необходимую фактуру.

Во-первых, гуманитарии, как будто бы, лучше принимают решения в условиях неопределённости, а современный мир меняется быстро - поэтому гуманитариев становится всё больше среди руководителей.
Во-вторых, как показывают опросы (см. Л.Г. Почебут), у студентов-гуманитариев не столь велика социальная дистанция по отношению к иностранцам, что в ситуации глобализации, и миграции как важного инструмента решения демографических проблем - ценно.
Грубо говоря, гуманитарии не так чураются внешнего мира.


И, кстати, необходимое для нас напоминание. Вот первые признаки болезни Альцгеймера:
"Обеднение эмоций и словарного запаса. Речь становится менее богатой и эмоционально окрашенной. Сложные понятия и выражения пациент подменяет простыми, а длинные предложения заменяет короткими. При этом снижается способность к экспрессивному выражению эмоций, мимика становится бедной, лицо может напоминать маску. Снижается также скорость речи, а отдельные слова вовсе выпадают из памяти. В этом случае пациент может пытаться описать понятие или предмет, название которого он забыл. Например, если речь идет о тонометре: «Такой предмет, которым давление меряют». Т.е. он помнит о назначении прибора, но не в состоянии вспомнить само слово".

Источник: http://www.goodhouse.ru/health/zdorovye/pervye-priznaki-alczgejmera-ili-prosto-zabyvchivost/?utm_campaign=SMI2

Наша речь, - показатель нашего уровня развития. То есть, от избытка сердца говорят уста. Мозг трансформирует все движения души через речевой аппарат в звуки - речь. Развивая мозг, мы улучшаем речь. А развиваем мы мозг именно через освоение правильного произношения. Только после того, как мы сможем правильно произнести слово отдельно и в предложении, мы сможем распознать это слово в речи другого человека.

Но беда в том, что подавляющее большинство людей находятся в блаженном неведении, так как им мало того, что никто об этом не говорит, так они ещё и не способны осознать это. При любом даже намёке на их низкий уровень развития начинается дикий визг с матами и оскорблениями, поэтому приходится быть вежливыми, как психиатрам, ведь их пациенты могут быть освобождены от уголовной ответственности.

Хотите спасти свой мозг от деградации?!

Для нас есть решение!

Академия родного и иностранных языков М. Шестова поможет нам стать Гармоничным Человеком!

Знакомьтесь:
http://www.shestov.ru/
http://supremelearning.ru/
https://www.facebook.com/n1english
https://vk.com/englishforeverenglish



Andrey Petrovich had given up all hope when the videophone rang.

“Hello, I saw your ad. You give private literature lessons?”
Andrey Petrovich peered at the man on the screen. He was about thirty, with an open smile and serious eyes, dressed in a suit and tie. Andrey Petrovich’s heart skipped a beat. Posting the ad on the Net had become but a hapless habit. In the past ten years he had received six responses. Three callers had dialed the wrong number, two others were old-fashioned insurance salesmen who still made phone calls, and the last one had confused literature with legislature.
“Y-yes, I d-do,” Andrey Petrovich stuttered anxiously. “In my apartment. You are interested in literature?”
“I am,” the man nodded from the screen, and introduced himself. “My name is Maksim. How much do you charge?”
Andrey Petrovich almost blurted, “it’s free,” but caught himself. “Rates are per hour. And negotiable.” He took a deep breath. “When would you like to start?”
“Well, I… you see,” Maksim started.
“First lesson is free,” Andrey Petrovich said quickly. “If you don’t like it, there’s no obligation.”
“Let’s start tomorrow then,” Maksim said definitively. “Are you free at ten in the morning? I drop the kids off at school by nine, and then I’m good until two.”
“I’m free,” Andrey Petrovich said happily. “Here’s my address. Got a pen?”
“I’ll remember it,” Maksim assured him. “Go ahead.”
Andrey Petrovich couldn’t sleep that night. Pacing from wall to wall in his tiny room, nearly a closet, he tried to tame his shaking hands and jumbled thoughts. For the past twelve years, he had been living on a meager subsistence, ever since the day he was fired. He had given up all hope of teaching.
“Your specialty is too narrow,” the principal of The Arts and Humanities Academy for the Gifted and Talented had told him during their last conversation. “You are an excellent pedagogue, but your subject has outlived itself. Children don’t study it anymore. Why don’t you retrain, take on something modern like virtual ethics or robotic torts legal code? Or as a last resort, the history of cinematography. It’s on its way out too, but it would carry you to retirement. The Academy would reimburse you for some of the cost. What do you say?”

Andrey Petrovich declined the offer, which he regretted later. There were no jobs in literature and philology, and former teachers were moving into other disciplines, grasping at any conceivable straws. For the first two years, he diligently went through liberal arts colleges and conservatories, but departments of humanities were disappearing and libraries were closing. When all proved fruitless, he tried to retrain, despite his aversion to the dry modern disciplines. When his wife left, he gave up.
As his savings dwindled, Andrey Petrovich spiraled into poverty. First, he sold his aircar, old yet still in good shape. Then he let go of the antique tea set, his mother’s memento. Furniture and clothes followed. And once he was left with nothing in his sad bachelor pad, it was the books’ turn. The real books—the old-fashioned, leather-bound tomes with original illustrations, still smelling of ink, paper, and glue. Collectors paid top price for the rare old volumes, so Leo Tolstoy brought food to his table for almost a month. Fyodor Dostoevsky lasted for two weeks. Ivan Bunin sufficed for about ten days. Every time

Andrey Petrovich thought about his lost treasures, he felt like throwing up.
Literature died because it didn’t fit into the evolutionary progress. But it used to carry the wisdom of mankind to the next generation. It used to nourish souls and build spirits.
Finally, he was left with a few dozen of his absolutely favorite books, which he couldn’t sell even if faced with starving to death. Hemingway, Balzac, Zola, Pasternak and a few other authors huddled together on his four remaining shelves, and every day Andrey Petrovich lovingly dusted them.
“If the lessons work, I may be able to buy back Tolstoy,” he mumbled to himself, shuffling from wall to wall, anxiously waiting for the morning. “Or maybe Murakami. Or should I do Amado first?”
Suddenly, a realization struck him. It didn’t matter whether he could reclaim his books. What mattered was that he could pass on his knowledge of the long forgotten art: the beauty of the language, the flow of the story, the insights of its authors. He could impart, transfer, and transform.

Maksim rang his bell at 10 a.m. sharp.
“Please, have a seat.” Andrey Petrovich ushered him in. “What would you like to start with?”
Maksim awkwardly lowered himself into a chair.
“What do you think I should start with?” he asked—and blushed. “I have to confess, I’m a total ignoramus. No one ever taught me anything. Do you understand what I mean?”
“Oh, but of course I understand!” Andrey Petrovich burst out sympathetically. “No one taught anyone for generations. Literature has been an academic stepchild for more than a hundred years. It’s even been abandoned by schools with a humanitarian focus. It’s no longer offered anywhere.”
“Anywhere?” Maksim echoed.
“I’m pretty sure of it,” Andrey Petrovich replied with a sigh. “See, the crisis began at the end of the twentieth century. People had no time to read. First children had no time to read, then their kids really had no time to read, and so on, every generation worse than the one before. Interactive entertainment pushed out reading. Technology pushed out philology. Literature, history and geography couldn’t compete with cybernetics, quantum mechanics, and plasma physics. But literature was worst of all. It just fell by the wayside. Do you understand?”
Maksim nodded. “Yes, I do. Please continue!”

“In the twenty-first century electronic platforms took hold and publishers stopped printing paper books. Because people no longer read, the number of writers dwindled and eventually they went extinct. Writers stopped writing! The literary reserve built over twenty centuries of writing is still more than sufficient to teach literature, but no one cares anymore. We’re losing our history”.

Andrey Petrovich paused for a few seconds and wiped off his suddenly sweaty forehead.
“It’s so hard to talk about,” he finally uttered. “I understand that it was an inevitable process. Literature died because it didn’t fit into evolutionary progress. But it used to carry the wisdom of mankind to the next generation. It used to nourish souls and build spirits. It helped form the minds of children. Today, our children are raised emotionally and intellectually empty. They grow up soulless like machines. It’s horrible and it’s frightening!”
“That’s what I felt too.” Maksim nodded. “That’s why I came to you.”
“Do you have children?” asked Andrey Petrovich.
“Well…” Maksim stuttered. “Yes, two, a year apart. Pavlik and Anechka. I need the foundation. I’ll find and read the manuscripts on the Net. I just need to know what to read. And how to think about what I read. Will you teach me?”
“Yes,” Andrey Petrovich said, inspired. “I will and I shall.”
He stood up straight and spread his shoulders, suddenly growing taller and stronger as he filled his lungs with air. “Boris Pasternak, poetry,” he announced, fetching the dormant words from his memory.
“As blizzards whirled around the earth
And snow churned
A candle burned upon the table,
A candle burned…”



When the lesson was over, Andrey Petrovich asked, with a slight tremor in his voice, “Will you come tomorrow?”
“I sure will,” Maksim answered with determination. “The only thing is—you know, about the payment. I work as a secretary for a wealthy couple. I manage bookkeeping, I do shopping, I run errands. My salary is kind of low, but I can bring food, clothes, merchandise, and even some electronics—as payment. Would that work for you?”
Andrey Petrovich blushed. He felt so inspired after his first lesson, he would do it for free.
“Of course it works,” he said. “Thank you. I’ll see you tomorrow”.
“Literature is not only about the story, but also about how that story is spoken.” Andrey Petrovich was pacing around the room as he explained to Maksim the art of storytelling.
“The language is a wonderful and wondrous tool, and our talented ancestors had mastered it brilliantly. Just listen to the words, just listen!”
Maksim listened intently. He always looked as if he was trying to absorb and commit to memory every line Andrey Petrovich uttered. He had an almost uncanny ability to focus, and he never seemed tired or overwhelmed.
“Pushkin, ‘Eugene Onegin,’” Andrey Petrovich would announce the next poem, and then recite. When he was done, he would move onto another author. “Lermontov, ‘Demon.’ Vysotsky, ‘Capricious Horses.’ Have I tired you, Maksim?”
Maksim was never tired. He never lost his concentration either.

As weeks and months went by, Andrey Petrovich rejuvenated. He grew youthful and energetic. His life made sense again, it now had purpose and reason. After poetry they moved onto prose and fiction, which were more complex and time-consuming, but by then Maksim had developed into a terrific student with a keen intuition. Originally nearly tone-deaf to the beauty of the language, he warmed up to the rhyme and rhythm, the cadence and the harmony of words. He made leaps of progress every day as Andrey Petrovich ventured into Balzac, Hugo, Hemingway and Nabokov. Together, they went from classics to science fiction and from mysteries to fantasies, traveling through centuries, countries and empires— from Shakespeare to Remarque, from Maupassant to Fitzgerald, and from Mark Twain to Rabelais.

It was just another Wednesday morning when Maksim didn’t come. Andrey Petrovich waited anxiously. By the end of the day he was a nervous wreck. He tried to convince himself that his student had suddenly fallen ill, but his sixth sense told him otherwise. Punctual like a Swiss clock, Maksim wouldn’t miss a session without fair warning. In a year and a half he hadn’t been late once. He would’ve called. As a matter of fact, he would’ve called the night before!

When Maksim didn’t show up the next morning, Andrey Petrovich knew something bad had happened. He found Maksim’s number in his videophone history, poked the callback button, and gasped when he heard the cold metallic response.
“This number has been disconnected.”
The crisis began at the end of the twentieth century. People had no time to read.
The next few days were a blur. Even his favorite books didn’t save Andrey Petrovich from the swiftly resurrected feeling of uselessness, which now gnawed him with newfound strength. He considered calling hospitals and morgues, but didn’t know how to describe the person he sought after. Looking for a fellow named Maksim, thirtyish, sorry, no last name?
When he finally felt so stifled he could no longer breathe inside his chipping walls, Andrey Petrovich staggered outside.

“Hey there, Petrovich,” Nefedov, his neighbor from the floor below, greeted him on the stoop. “Good to see you again. Whatcha hiding for? It wasn’t your fault.”
Andrey Petrovich stared at him in bewilderment. “What wasn’t my fault?”
“Well, that guy of yours, you know.” Nefedov made a cutting move across his throat. “The one who’s been coming to see you all this time. I was wondering cuz it’s not like you to hang out with those types, but I just kept my mouth shut”.
“What types?” Andrey Petrovich asked, still stupefied. “Who are you talking about?”
“Who do you think? Them, the smartass thugs,” Nefedov snorted with distaste. “I can tell ’em a mile away. Spent thirty years training that sort.”
Andrey Petrovich grew cold. “Can you tell me what you’re talking about?” he pleaded desperately. “I don’t get it!”
“You really don’t know anything?” It was Nefedov’s turn to be stunned. “Check out Net News, it’s all over the place!”
Andrey Petrovich stumbled back into the elevator and almost fell into his apartment. He booted his computer up, connected to Net News—and moaned in almost physical pain.

“Caught stealing foodstuff, merchandise and electronic equipment,” the words blurred in front of his eyes. So did Maksim’s picture, but he forced himself to keep reading. “Household Robot-Secretary, enhanced self-learning model, serial number MKS-4355. In his statement, MKS-4355 said he unilaterally resolved that children were growing up soulless and took it upon himself to educate them on literary subjects outside of the established school curriculum, while keeping it secret from his owners. The manufacturer identified a bug in the knowledge control module and issued a recall for the MKS series while liquidating the defective #4355 from the force. The incident caused public outrage and raised questions about the loyalty and honesty of our machines”.

On disobedient legs, Andrey Petrovich staggered into the kitchen and reached for a bottle of cognac Maksim had brought a few weeks ago as yet another payment. He frantically searched for a glass, didn’t find it, and latched onto the bottle in a long gulp. But the alcohol was too strong for his old throat and he doubled over in a wheezing cough. His knees gave way and he sank onto the floor.
“MKS-4355,” he moaned, fighting a sharp pain that suddenly squeezed his heart. “A machine, oh my God, another faceless machine!”

He felt betrayed, cheated, humiliated. He had given this piece of electronic equipment everything he had—his knowledge, his heart, his soul. All this time he thought he was teaching a human being who’d bring the sacred spirit of storytelling back into the world. Instead, he had wasted his time on a preprogrammed whirl of wires. Literature was doomed, and he was doomed with it.

With a sudden determination, Andrey Petrovich pulled himself up and slammed his window shut. Then he stumbled over to the stove to turn on the gas. It would take an hour, max, and then it would be over.
His hand was on the knob when the doorbell rang. Andrey Petrovich moaned, but let go of the stove and staggered to the hallway. At the door stood two kids: a boy of ten and a girl, about a year younger.
“You give literature lessons?” she blurted out, her bright eyes dazzling from under her long bangs.
Andrey Petrovich was rendered speechless. “W-who are you?” he finally managed.
“I am Pavlik,” the boy answered. “And this is Anechka, my sister. Maks sent us.”
Andrey Petrovich gasped. “Who?”
“Maks,” the boy repeated with determination. “He told us to tell you, before they…
before he… before his…”

Anechka stepped forward. “As blizzards whirled around the earth and snow churned…” she began.
“A candle burned upon the table, a candle burned,” Pavlik continued.
Trying to push his pounding heart from his throat back into his chest, Andrey Petrovich swallowed hard. “I can’t believe it,” he whispered. “I can’t believe it”.
“Andrey Petrovich, will you teach us?” asked Pavlik. “Maks said you would”.
Grasping at the coat rack to keep his balance, Andrey Petrovich stepped back into his hallway.
“Come in, children, please,” he whispered. “Come in, children, my dearest”.

https://www.chayka.org/node/4313

First published in Seagull Magazine in September 2011.
Adapted and used with the permission of the author.
Translated by Samantha Williams.


A New York writer originally from St. Petersburg, Mike Gelprin has published more than a hundred science fiction and detective stories in Russian periodicals. His book, The Reluctant Nomads, will be released in Moscow this summer. “The Candle Burned” is his first story published in English.

He can be reached at mgelprin@yahoo.com.

Winter's Night

Boris Pasternak

It snowed and snowed, the whole world over,
Snow swept the world from end to end.
A candle burned on the table;
A candle burned.

As during summer midges swarm
To beat their wings against a flame
Out in the yard the snowflakes swarmed
To beat against the window pane.

The blizzard sculptured on the glass
Designs of arrows and of whorls.
A candle burned on the table;
A candle burned.

Distorted shadows fell
Upon the lighted ceiling:
Shadows of crossed arms, of crossed legs-
Of crossed destiny.

Two tiny shoes fell to the floor
And thudded.
A candle on a nightstand shed wax tears
Upon a dress.

All things vanished within
The snowy murk-white, hoary.
A candle burned on the table;
A candle burned.

A corner draft fluttered the flame
And the white fever of temptation
Upswept its angel wings that cast
A cruciform shadow.

It snowed hard throughout the month
Of February, and almost constantly
A candle burned on the table;
A candle burned.

---------------------------------------------
Burned vs. burnt
Burned and burnt both work as the past tense and past participle of burn. Both are used throughout the English-speaking world, but usage conventions vary. American and Canadian writers use burned more often, and they use burnt mainly in adjectival phrases such as burnt out and burnt orange. Outside North America, the two forms are used interchangeably, and neither is significantly more common than the other.

Burned is the older form. Burnt came about during a period in the 16th through 18th centuries in which there was a trend toward replacing -ed endings with -t in words where -ed was no longer pronounced as a separate syllable. Later, British writers continued to favor the newer -t forms for a handful of verbs, while North Americans went back to the more traditional -ed forms.

The below ngram graphs the us.



Burn The Candle At Both Ends

Meaning: To waste material wealth.

Example: Roger worked at his job so hard he seemed to be burning the candle at both ends to make ends meet.

Origin: This phrase goes back to the 17th Century in English and is much older (as it was translated then from the French Bruloient la chandelle par les deux bouts. Originally the expression meant to waste material wealth - to use the candel wastefully. Then it took on its more common modern meaning of wasting one's strength, as when someone goes from his day job to one he holds at night, or works for a worthy cause every moment of his spare time or even does too much partying after work.

My candle burns at both ends;
It will not last the night;
But ah, my foes, and oh, my friends -
It gives a lovely light! - Edna St. Vincent Millay, "First Fig" (1920)

Alternative: A historical novel, set in pre-electricity times, referred to a person working hard, burning the candle at both ends of the day. Meaning obviously up before dawnand to bed after sunset.

Tags:

Comments

( 1 comment — Leave a comment )
livejournal
May. 26th, 2017 01:26 am (UTC)
«Свеча горела...» “The Candle Burned”
Пользователь hochu_v_london сослался на вашу запись в своей записи ««Свеча горела...» “The Candle Burned”» в контексте: [...] Оригинал взят у в «Свеча горела...» “The Candle Burned” [...]
( 1 comment — Leave a comment )